Языковой барьер: о чём молчат дети

Спросите десятилетнего ребёнка, что такое насилие. Скорее всего, он опишет его следующим образом: это когда бьют. Спросите его, бывает ли у него дома насилие, — и он, скорее всего, ответит, что нет. Даже если каждый день его сравнивают с соседской дочкой, изолируют от друзей или контролируют через стыд. Даже если дома действительно поднимают руку — потому что и это для него остаётся не насилием, а мерой воспитания. У того, что с ним происходит, в его словаре нет слова «насилие». Есть другие слова: «у нас в семье строго», «мама нервничает», «я сам виноват».

У каждой семьи в Узбекистане есть свой набор мягких слов для неприятных вещей: «у нас так принято», «чтобы вырос человеком». Сами по себе они не плохие. Однако они очень удобны, так как позволяют сказать о происходящем, не называя его прямым именем. И именно из-за них слово «насилие» для большинства детей в Узбекистане означает только крайние случаи — и оставляет за пределами всё, что в так называемые крайние не попадает.

По данным опроса U-Report (UNICEF), в котором приняли участие 1879 молодых людей со всей страны, только 38% распознают все формы насилия как насилие. Остальные 62% распознают насилие лишь частично — какие-то формы для них существуют как недопустимое, какие-то нет. И то, что не распознано, скорее всего, не дойдёт ни до взрослого, ни до помощи.

Чтобы ребёнок мог попросить о помощи, должны совпасть три вещи: он должен понять, что с ним обращаются неправильно, у него должно быть слово, чтобы назвать происходящее с ним, и рядом должен быть кто-то, кому он сможет это озвучить. Закон «О защите детей от всех форм насилия» в значительной мере работает с третьим условием — обязывает взрослых слушать. Но первые два условия — слова и понимание — лежат в той области, где работа идёт не только через закон, но и через семью, школу, общество.

Закон и общество говорят на разных языках

Когда государство в ноябре 2024 года приняло Закон «О защите детей от всех форм насилия», оно сделало одну важную вещь: дало насилию широкое юридическое определение. В законе перечислены шесть форм — физическое, психологическое, сексуальное, эксплуатация, отсутствие заботы и буллинг, включая онлайн. Это значит, что мать, которая каждый день унижает ребёнка, нарушает закон. Учитель, который позволяет одноклассникам травить ученика, — нарушает закон. Опекун, который месяцами не разговаривает с ребёнком, — тоже нарушает закон.

Закон знает. Общество — пока нет. Если у ребёнка нет слова «насилие» для всего, кроме крайних случаев, то и слов «унижение», «пренебрежение», «травля» как обозначений недопустимого у него тоже нет. Есть просто жизнь — такая, какая она есть. И обращаться за помощью не с чем: ведь то, за чем обращаются за помощью, должно быть сначала названо.

И дело не только в ребёнке. Тот же опрос показывает, что и сами молодые люди — то поколение, которому через несколько лет растить своих детей, — во многом разделяют старые установки. Согласно исследованиям, лишь чуть больше 40% молодых людей считают, что физическое наказание ребёнка недопустимо ни при каких условиях. Около четверти — 23–25% — считают его допустимым, если ребёнок «пристрастился к плохим привычкам». Более того, примерно каждый десятый оправдывает насилие в случаях нарушения правил этики.

За последние годы в стране сделано многое. Работает телефон доверия 1146, действуют инспекторы профилактики и социальные работники махалли. В Стратегии «Узбекистан — 2030» совершенствование системы защиты детей обозначено как один из главных приоритетов. Это серьёзная работа. Но государство в одиночку не может изменить то, что происходит в семьях каждый день — те представления о воспитании, в которых физическое наказание ребёнка до сих пор считается нормой.

То, что закон называет насилием, общество всё ещё во многом называет воспитанием.

Между этими двумя языками — государственным и бытовым — и проходит первая граница молчания.

Применение физической силы в воспитании

Многовариантный вопрос, в % от числа ответов. n = 1 453

Языковой барьер и почему важна поддержка сверстников

Это одна из причин детского молчания — отсутствие слов. Но есть и другая. Даже когда ребёнок уже понимает, что с ним обращаются неправильно, он зачастую не обращается к взрослым. Дети молчат не потому, что им нечего сказать. Они молчат, потому что боятся: что от них отмахнутся, не поверят или хуже того, накажут. Боятся опозорить семью. Боятся скандала, разговоров в махалле, реакции семьи. Для многих из них взрослый — это в первую очередь фигура авторитета, а не доверия. А школа, инспектор и телефон доверия — это чужие, отдаленные люди, которые говорят не так, думают не так и живут не так, как они.

Например, всего лишь 17,6% молодых людей знают, что в случае насилия можно позвонить в 102. 16,2% честно признаются, что не знают, к кому обращаться. 11,4% считают, что насилие в семье — это «внутренний вопрос», в который не следует вмешиваться. А подростки 14–17 лет — та самая возрастная категория, на которую приходится больше всего случаев насилия, — сообщают о готовности обратиться за помощью реже, чем все остальные.

То есть именно там, где насилие случается чаще всего, голос ребёнка слышен реже всего. И именно в этой точке проявляется роль сверстника.

Знание об источниках помощи в разрезе пола и возраста (в % от числа ответивших)

Нередко друзья и сверстники являются единственными, кто знает, чем живёт и о чём молчит подросток. Они слышат то, что никогда не услышит классный руководитель. Они видят то, что не видит даже мать. Поэтому важно, чтобы сверстники были частью работы защиты детей.

Модель «равный — равному» (Peer-to-Peer Support) рекомендована UNICEF и ООН и уже успешно применяется во многих странах. Суть данной работы проста: подростков обучают распознавать признаки насилия, знать права детей, и понимать к кому и куда направить сверстника, столкнувшегося с бедой. Они не становятся психологами и не заменяют специалистов. Однако, они становятся мостом — между ребёнком и теми взрослыми, теми службами, теми законами, которые без этого моста до ребёнка не дотягиваются.

Показательно и то, что само общество понимает, что корень проблемы лежит не только в законах. Когда в опросе спросили, какие меры против насилия над детьми самые эффективные, и женщины, и мужчины поставили на первое место не ужесточение наказаний, а повышение знаний родителей о воспитании. Это значит, что борьба с насилием — это в первую очередь работа со знаниями, установками и общепринятыми нормами. А такая работа невозможна без доверительного контакта. И там, где доверия между ребёнком и взрослым нет, единственным, кто может его установить, оказывается сверстник.

Xavfsiz bolalik

«Xavfsiz bolalik» (Безопасное детство) — это инициатива, которую я основала, чтобы перенести модель «равный — равному» в наши условия. За первый год работы мы провели встречи в 24 школах Ташкента, в пяти детских домах и центрах. Всего мы поговорили с более чем 2 400 детьми и студентами.

Главное, что я увидела за этот год, — не то, как мало дети знают, а как быстро они включаются, когда им дают право слова. В школах, где о насилии раньше никто не говорил, дети поначалу молчат, потом начинают задавать вопросы, а потом уже рассказывать. Сначала, они говорят не о себе, они говорят про знакомых, про подругу подруги, про «одного мальчика из параллельного класса». Тем не менее, они уносят с собой то, чего у них раньше не было: понимание, что унижение имеет имя; что страх — это сигнал, а не норма; что обратиться за помощью — это не слабость, а право. Многие из них потом пересказывают это друзьям и родителям. Информация распространяется — медленно, но верно. В 2026 году мы планируем выйти за пределы Ташкента — в регионы, где о теме насилия говорят ещё реже.

Заключение

Сверстники не заменяют родителей и специалистов — и никогда не должны их заменять. Но они оказываются рядом с ребёнком раньше всех остальных. А там, где отношения со взрослым уже сложно построить — из-за авторитета, дистанции, страха перед наказанием — сверстник может стать первым, кто услышит. Для ребёнка, у которого ещё нет ни слов, ни доверия к взрослым, именно сверстник становится первым адресатом.

Xavfsiz bolalik работает с детьми, которых иначе могли бы не услышать, — закрывая пробел, который реформа сама закрыть не может.

Марифатхон Умарова,
основательница инициативы Xavfsiz Bolalik